Психология эстетики
На протяжении всей главы мы касались формальных аспектов искусства. Эти аспекты всегда представляли для психологов главный интерес, поскольку только их оказывалось легко измерить и, следовательно, формулировать законы и накапливать экспериментальные доказательства, так необходимые для точного установления взаимосвязей. Однако, правильно это или нет, но и обыватель, и литературный критик, и художник обычно проявляют гораздо больший интерес к совершенно другому типу анализа, который относится в большей степени к содержанию, чем к форме. Этот анализ скорее субъективен, чем объективен. Он не дает точных формулировок в числовой форме, а скорее пытается передать впечатления при помощи слов. Благодаря этим качествам, представляющим такой тип анализа несколько сомнительным для ученого, он охотно принимается самым широким кругом людей, которые интересуются больше гуманизмом, чем наукой, и неодобрительно смотрят на любую попытку сделать эстетические впечатления доступными научным законам.
Множество различных аналитических исследований такого типа, который я упоминал, выполнено в области трагедии и романа, в основном, видимо, потому, что в них содержание гораздо более важно, чем форма, тогда как результаты научного анализа наиболее выпукло проявляются в области изобразительного искусства и музыки, где форма важнее содержания. Наиболее известным из различных видов анализа содержания является, вероятно, анализ, выполняемый психоаналитиками. В эту область ими направлено большое количество энергии. Пример может достаточно точно продемонстрировать, что пытаются сделать эти авторы, а далее мы сможем продолжить обсуждение того, насколько то, что они пытаются делать, осуществимо и успешно.
Поскольку у нас нет возможности подробно рассмотреть то множество опытов, которые предприняты психоаналитиками, мы ограничимся одним или двумя примерами. Для того чтобы быть честным, в качестве своей первой демонстрации я выбрал то, что, по всеобщему признанию, оценивается как самая успешная из этих попыток. Я обращаюсь к попытке Эрнеста Джонса объяснить то, что он называет «тайной Гамлета», на основании эдипова комплекса. В этом случае он просто идет по стопам самого Фрейда, который сделал аналогичное предположение в подстрочном примечании в одной из своих книг.
Итак, что же такое «тайна Гамлета»? Это, согласно Джонсу, странная нерешительность, продемонстрированная Гамлетом в попытке отомстить убийце его отца.
Для объяснения этого «сфинкса современной литературы» были выдвинуты гипотезы трех типов. Первая из них видит трудность осуществления задачи в темпераменте Гамлета, как видно, не подходящем для эффективных действий любого типа. Этот взгляд, ищущий объяснение гамлетовского торможения в неких сложностях его характера, первоначально был предложен Гете, Шлегелем и Кольриджем. Гипотеза резко утверждает, что в силу высокоразвитого интеллекта и широких и разносторонних симпатий у Гамлета никогда не было простого взгляда на любую проблему, а он всегда видел целый ряд различных аспектов и возможных объяснений. Следовательно, ни один конкретный образ действий даже не казался ему определенным и очевидным, а значит, его скептицизм и мыслительные способности имели тенденцию парализовывать его поведение в реальной жизни. На основании концепций, рассмотренных в одной из предыдущих глав, мы могли бы сказать, что Гамлет был крайне интровертированным человеком, возможно, с сильными невротическими наклонностями; человеком, склонным теряться в абстрактных мыслях при столкновении с действительностью.
Вторая гипотеза ищет причину не в личности Гамлета, а скорее в трудности самой задачи. Существует целое подмножество гипотез такого рода, но все они сходятся на том, что свержение правящего монарха и сохранение в то же время собственной жизни — дело в высшей степени трудное, особенно, если при этом попытка должна заключаться не только в том, чтобы убить, но и заставить сознаться в совершенном убийстве.
Джонс отвергает обе гипотезы объяснения нерешительности Гамлета и продолжает: «Если дело не в его неспособности действовать вообще, и не в необычайной сложности рассматриваемой задачи, то суть должна заключаться в третьей возможности, а именно, в некоем особенном свойстве задачи, которое делает для него эту задачу отвратительной. Гамлет в глубине души не хочет ее выполнять, и этот вывод кажется настолько очевидным, что трудно понять, как любой критический читатель умудрился не прийти к нему».
Хотя Джонс предполагает, что Гамлет испытывал некое отвращение к выполнению задачи, это мнение имеет некоторый недостаток, поскольку в пьесе ни в одном из монологов Гамлета такое отвращение не подтверждается. Впрочем, для Джонса это не является затруднением. Если в словах Гамлета нет никакого доказательства его отвращения, никакой сдерживающей его причины, то вывод очень прост — он сам не понимал природы своего отвращения. Другими словами, он не осознавал его.
Навязывая, таким образом, объяснение тайны, которое он ищет в неосознанности, Джонс продолжает попытки выяснить, что же было подавлено. Он начинает с того, что устанавливает закон, который гласит: «Что неприемлемо для множества — неприемлемо и для отдельного элемента». Джонс продолжает: «По этой причине нравственные, общественные, этические или религиозные влияния вряд ли когда-либо бывают «подавлены», потому что, однажды принятые индивидуумом от своего племени, они никогда не вступят в конфликт с последним... Обратное в равной степени справедливо, а именно, ментальные тенденции, «подавленные» индивидуумом, являются наименее приемлемыми для его племени».
Из этих утверждений вытекает следующее: то, что было подавлено и вынудило Гамлета колебаться, является чем-то неприемлемым для него или его окружения.
Это «что-то» Джонс ищет, анализируя отношение Гамлета к объекту мщения, Клавдию, и к преступлениям, которые должны быть отомщены. Это, во-первых, кровосмешение Клавдия с королевой и, во-вторых, убийство им отца Гамлета, брата самого Клавдия. Пытаясь объяснить отношение Гамлета к Клавдию, Джонс заявляет, что это не просто сплошная брань, и здесь есть сложность, возникающая следующим образом: «...дядя не просто совершил каждое из этих преступлений, но он совершил оба преступления — существенно важное различие, позволяющее ввести для комбинации преступлений новый фактор, который создан возможной взаимосвязью между двумя преступлениями и который не дает возможности получить результат простым суммированием. Кроме того, следует иметь в виду, что преступник является родственником, и весьма близким».
Заведя нас так далеко, Джонс теперь объясняет механизм так называемого эдипова комплекса, который, по его убеждению, в то же время объяснит и нерешительность Гамлета. Предполагается, что этот комплекс возникает по причине сильной сексуальной связи между мальчиком и его матерью. (Девочки как-то выпали из этого интригующего созвездия, и хотя Фрейд иногда делал формальные попытки поместить их туда, нельзя сказать, что они были чем-то существенным для концепции эдипова комплекса.) В этой взаимосвязи отец рассматривается как преуспевающий конкурент, стоящий между ребенком и его матерью. Следовательно, мальчик хочет убить отца и жениться на матери — поступок, действительно совершенный Эдипом в греческой легенде и в трагедии Софокла. По причине сходства между историей Эдипа и мнимыми желаниями маленьких мальчиков этот комплекс и получил свое название.
Вот как Джонс объяснил бы «тайну Гамлета» на основании эдипова комплекса. Испытывая в юности подавленные чувства агрессии по отношению к отцу и сексуальные чувства к матери, он узнает о смерти отца и втором замужестве матери. Как следствие, Джонс отмечает следующее: «Длительно «подавляемое» желание занять место отца в близости к матери стимулировало неосознанную деятельность на поиск кого-то, кто узурпировал это место в точности так, как он сам страстно когда-то хотел это сделать. Более того, этот кто-то был членом той же семьи, таким образом, фактическая узурпация в дальнейшем сделала этого воображаемого «кого-то» виновным в кровосмешении. Вообще не осознаваемые им, эти древние желания, как колокол, звенят в его мозгу, делая еще одно усилие, чтобы найти выход, и требуют таких затрат энергии на их новое «подавление», что он доходит до плачевного психического состояния, которое сам так ярко описывает».
Добавьте ко всему этому откровение призрака о том, что дядя — еще и убийца его отца, и сознание Гамлета приходит в полное смятение. Согласно Джонсу, его отношение к Клавдию становится очень сложным. Он ненавидит своего дядю, но это ревнивая ненависть одного преступника к своему удачливому коллеге. Это мешает ему изобличить дядю, потому что, чем решительнее он делает это, тем сильнее стимулирует деятельность своего подсознания и «подавляет» комплексы. Итак, вот объяснение Джонса неудачи Гамлета. Он не может подчиниться чувству долга и убить своего дядю, потому что оно связано с требованием его натуры убить мужа своей матери, будет ли он первым или вторым. Последнее требование сильно «подавлено», а следовательно, и первое — тоже. Иными словами, Гамлет, имея в юности «подавленное» желание (гипотетическое) убить своего отца, теперь, по непонятной причине, переносит это «подавление» на второго мужа своей матери и, следовательно, становится неспособным отомстить.
