Психология эстетики
Это объяснение может быть или не быть привлекательным для читателя, но прежде чем обсуждать его, давайте сначала попытаемся совершенно точно понять, что же такое было сказано. Джонс высказывает предположение, что Гамлет страдает эдиповым комплексом, который в некотором роде сам по себе не совсем понятен и, похоже, опирается на совершенно произвольное допущение, заставляющее принца колебаться в вопросе убийства Клавдия. Но как доказательство это высказывание, несомненно, не имеет никакого значения. В конце концов Гамлет — несуществующий человек, а лишь плод воображения, а объявить, что несуществующий человек обуреваем эдиповым комплексом, — не очень поучительно. Очевидно, что его невозможно опровергнуть или подтвердить никаким мыслимым образом. Но Джонс, несомненно, использует это утверждение только как очередную ступеньку. Он хочет исследовать связь комплекса Гамлета с внутренней деятельностью психики Шекспира. Итак, он продолжает: «В этом содержится утверждение, что данный конфликт является эхом наличия аналогичного конфликта у самого Шекспира, как в большей или меньшей степени у всех мужчин». Другими словами, Джонс заявляет, что Гамлет — это своего рода тематический апперцепционный тест, который можно использовать для диагностики невроза у Шекспира. Поскольку о личности Шекспира вообще ничего не известно, то, несомненно, такое утверждение можно сделать совершенно уверенно. Его тоже нельзя ни доказать, ни опровергнуть. В частности, исключается любое опровержение, потому что конфликт, связанный с эдиповым комплексом, неизбежно является неосознаваемым и, следовательно, должен навсегда оставаться скрытым.
Но это не конец истории. Если Шекспир, неосознанно и непроизвольно, наделил Гамлета неосознанными желаниями, не позволяющими ему выполнить свой долг, то он также породил и драму, которая относится и к нам, поскольку этот же конфликт (естественно, неосознанный) присутствует и в нашем рассудке. Так, подсознание Шекспира через подсознание Гамлета взывает к подсознанию театральных зрителей, которые смотрят пьесу и неосознанно оценивают все эти неосознанные определяющие факторы.
Но и это еще не все. Фрейд и Джонс явно утверждают, что эдипов комплекс представляет собой характеристику всех людей. Ввиду этого совсем нетрудно увидеть, как его можно приспособить для объяснения действий любого конкретного человека. Этот пункт часто упоминается в критике теорий Фрейда. Делая свои концепции универсальными, то есть применяя их ко всем людям, он еще и делает невозможным использование этих концепций. Только та, которая воздействует на разных людей по-разному, может превратиться в объяснительный принцип для их различий. Если эдипов комплекс есть у каждого, то обладание им не отличает Гамлета от Клавдия или Лаэрта, как не отличает его от Шекспира или любого зрителя на спектакле. Пожалуй, все же диагноз должен быть более подробным. Но каким образом это можно сделать? Сам Фрейд разъясняет, что надежный диагноз можно поставить только посредством детального многолетнего анализа и при помощи процедур толкования сновидений и свободной ассоциации. Ставить такой диагноз человеку, который умер 300 лет тому назад и о жизни которого практически ничего неизвестно, на основании весьма эзотерической интерпретации нескольких строк, написанных, вероятно, но не определенно, этим человеком, на основании истории, которая уже в те времена существовала в нескольких различных вариантах, кажется до некоторой степени экстравагантной претензией. Представляется ли читателю объяснение Джонса правдоподобным или нет, он должен согласиться с тем, что весь процесс его получения является скорее литературным, чем научным приемом. Хотя он более красочен, чем серьезное научное исследование, все же вряд ли сделанные из него выводы достигают такой же степени убедительности.
Почти то же можно сказать и о немного менее известном психоанализе, проведенном Шилдером по поводу книги «Алиса в стране чудес», а через нее — и по поводу Льюиса Кэрролла. Шилдер основывается на высказывании Фрейда, согласно которому бессмыслица в сновидениях и так называемое подсознательное мышление означают презрение и насмешку. Поэтому он говорит: «Мы можем предположить, что лишенная смысла литература представляет собой выражение особенно сильных деструктивных наклонностей весьма примитивного характера». Откуда же взялись эти деструктивные наклонности? Шидлер утверждает, что они возникли у Кэрролла потому, что он был из многодетной семьи, никогда в полной мере не испытывал родительской любви и, следовательно, ненавидел и хотел уничтожить своих многочисленных братьев и сестер. Кэрролл, отмечает Шилдер, любил играть с жабами, улитками и земляными червями, а Алиса постоянно боится критики или осуждения со стороны животных. «Не представляют ли насекомые, — вопрошает Шилдер, — многочисленных братьев и сестер, которые должны были вызывать ревность Кэрролла?»
Затем, несколько непоследовательно, Шилдер переходит по поводу Кэрролла к такому вопросу: «Во всяком случае, каким было его отношение к своему половому органу?». Ответ, который он дает, связан с теорией, в общих чертах описанной другим известным психоаналитиком, Феникелем, который считал возможным, что маленькие девочки могут символизировать фаллос. В поддержку этого мнения Шилдер отмечает, что Алиса постоянно меняет свой внешний вид. Она постоянно под угрозой и постоянно в опасности. Очевидно, Кэрролл страдает комплексом кастрации, который таким образом представляется сильным стимулирующим фактором его произведений.
А что же по поводу читателя? Шилдер заявляет, что для него Кэрролл должен представляться весьма деструктивным писателем. Может ли такая литература не вызывать у детей рост деструктивных отношений сверх желательной меры, спрашивает он. Несколько курьезное соседство, но «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье» присоединяются к разряду ужасных комиксов!
Это далеко не единственная психоаналитическая интерпретация «Алисы». Существуют и другие, которые используют совершенно отличающиеся гипотезы и приводят к совершенно другим выводам. Читатель с богатым воображением и некоторыми познаниями в области психоаналитической системы получит многочасовое удовольствие, следя за приключениями Алисы, пытаясь связать их с более очевидными психоаналитическими концепциями, которые могут прийти ему в голову. Такой способ, может, и не прольет свет на психологию эстетики, но доведет до сознания читателя беспримерное изобилие аналогий, которые должны обнаруживаться в методике Фрейда, и полную невозможность подвергнуть эти аналогии никакой разумной проверке на истинность или ложность.
